Его сразу же с огромной скоростью понесло вниз, и он понял, что если не упадет раньше, то вылетит прямиком в Москву-реку. А на этом месте даже в сильные морозы не исчезала большая полынья. Купаться не хотелось. Он попытался резко повернуть влево, но его занесло, и теперь пришлось тормозить унизительным задним плугом. Сработали предохранители креплений, лыжи отстегнулись, и он полетел по склону, вспахивая носом рыхлый снег.

Отец молча смотрел на него, и он, вскочив на ноги, собрал лыжи и вновь поехал наверх, а там, стоя перед следующим спуском, увидел, что у него сильно трясется правая нога. Страха он не ощущал, а нога тряслась. И он опять летел кувырком по склону и чувствовал такой подъем духа, словно у него прокачали по крови кислород. После этого он и стал по-настоящему учиться.

Потом были горка в Крылатском, станция Турист, Яхрома, и везде приходилось преодолевать себя и бросаться вниз, навстречу неизвестности. Каждый новый склон учил его кататься по-своему. Хотя сама техника оставалась одной и той же.

А теперь его ждали настоящие горы…

Тоник шел по перрону первым, отыскивая свой вагон. Он нес на плече тяжелый чехол с лыжами, чуть сзади держался отец с огромным рюкзаком и сумками, а замыкала шествие мама, едва успевающая пробираться в толпе за мужчинами.

Мокрый снег летел в лицо, под ногами чавкало грязно-серое холодное крошево из воды и все прибывающих снежинок. Зима еще сопротивлялась приближению тепла. Около седьмого вагона Тоника обогнал шустрый бородатый старичок в старой телогрейке и кроличьей шапке. В отличие от вокзальных бомжей он держал в руках длинный саквояж, обшитый брезентом.

Старик явно спешил на поезд. Перед входом в вагон он споткнулся и со стоном схватился за поясницу. Тоник машинально поддержал старика за телогрейку, а тот ухватил его за руку и скрипучим голосом попросил помочь ему войти в вагон.